От особняка Миллера в центре Петербурга после пожара остались только стены. Губернатор Александр Беглов сказал, что город воссоздаст здание-памятник — как и дом Ропса, сгоревший тремя месяцами ранее на Петровской косе, и другие разрушенные ценные здания.
В компании бизнесмена Захара Смушкина, которая владеет особняком Миллера 17 лет, но так и не смогла его отреставрировать, заверили — некоторые ценные элементы интерьеров еще до пожара вывезли, с остальных сняли слепки, и по ним декор можно будет повторить.
Какую историческую ценность будут иметь новые интерьеры? Повлияет ли новодел на охранный статус особняка, ведь для этого памятник должен быть подлинным? Чем воссоздание отличается от реставрации и не злоупотребляют ли власти и застройщики методом демонтажа и создания копии вместо дорогой реставрации? «Бумага» спросила об этом искусствоведов и градозащитницу.
Татьяна Клявина
экс-директор Российского института истории искусств, он занимает соседнее здание с особняком Миллера
— Когда мы восстанавливаем или реставрируем, мы пытаемся максимально сохранить подлинность объекта. А воссозданные объекты по определению отличаются, и реставраторы всегда подчеркивают, когда делают какие-то вставки, что «вот этот элемент мы слепили, чтобы вы увидели, как всё выглядело целиком».
Когда объект воссоздается — даже по чертежам, историям, фотографиям — это всегда новодел. Не знаю, как сейчас, но раньше было принято, что тому, что воссоздали, нельзя присвоить статус памятника культурного наследия, потому что памятник уничтожен.
Реставрация стоит намного-много-много дороже, чем воссоздание. Плюс есть дефицит специалистов, которые умеют работать по разным материалам. Мы можем видеть в городе: вот идет ремонт фасадов, и потом люди публикуют фотографии, как ужасно сделаны скульптурные элементы, декор. Было 15 слоев краски, еще один нанесли. Думаю, что и реставрация в особняке Миллера не велась во многом из-за цены работ.
В особняке Миллера десятилетиями были коммунальные квартиры. Когда коммуналки расселили, он просто стоял закрытый, сделали только ремонт фасада. (Фото элементов интерьера до пожара есть в документе КГИОП: сохранилась лепнина, декор полов и стен, вестибюли — прим. «Бумаги».) Возможно, владелец хотел воссоздать дореволюционные барские квартиры, но уровень современного удобства всё равно предполагает сильные изменения.
Примеры сохранения интерьеров в Петербурге есть, но это скорее исключения. Например, в здании детской библиотеки на Марата. Это был купеческий дом одной семьи. После революции туда поселили членов Академии наук. Там были и коммуналки, и отдельные квартиры. И академики, как люди понимающие, что это такое, сохранили эти интерьеры. Туда и сейчас можно прийти, просто посмотреть на грушевые панели.
КГИОП обычно идет навстречу застройщикам в плане каких-то изменений в зданиях. Потому что в городе очень много гибнущих зданий и никто за них браться не хочет. В целом если есть материал для восстановления, то КГИОП должен за него держаться и требовать от собственника восстановления. Но в разные времена бывало по-разному и многое зависело от руководства комитета.
Михаил Мильчик
искусствовед, заместитель председателя Совета по сохранению культурного наследия при Правительстве Петербурга
— К сожалению, я не видел проект [реконструкции особняка Миллера под элитное жилье, проект был опубликован в 2025 году]. Вообще такие вещи, особенно по столь значимым памятникам, надо было бы представлять на Совете по сохранению культурного наследия. Но собирается он в последние годы крайне редко, раза два в год.
А собираться он должен был бы, с моей точки зрения, по меньшей мере каждый месяц. Чтобы как раз обсудить, донести до профессиональной общественности проекты реставрации памятников. К сожалению, это не делается, хотя лет 5-6 назад мы собирались довольно часто.
Очень важно сохранить всё, что осталось подлинного. Воссоздание — это повторение того, что было. Это копия. Так же, как с картиной, главная ценность — это, конечно, оригинал, а копия представляет значительно меньшую ценность, потому что повторение всегда не совсем точно, иногда из другого материала, повторение не всегда даже возможно.
Я не уверен, что все детали интерьера этого дома были зафиксированы. Значит, если они погибли, то тогда это будет даже не столько воссоздание, сколько использование аналогов. Конечно, ценность этого снижается в несколько раз. Но когда речь о том, что погибло, видимо, другого пути нет — только копировать, повторять. Но тогда нужно сделать так, чтобы никого не вводить в заблуждение, чтобы эти повторения в какой-то степени отличались от подлинников. Чтобы люди понимали: вот это подлинное, это изначальное, а это уже воссозданное после пожара.
Я думаю, скорее всего, охранный статус здания сохранится, потому что стены стоят, здание не разрушено до фундамента, сохранились проемы окон. Я думаю, что снят с охраны он быть не может, и по своим архитектурным достоинствам, и по градостроительной значимости.
Людмила Семыкина
градозащитница, член ВООПИиК
— «Воссоздать» и «восстановить» — понятия родственные. Всё будет зависеть от проектной документации. Представьте себе Петергофский дворец, он был в руинах. А сейчас восстановлен, воссоздан и является памятником. Если есть детализированная фотофиксация, есть достаточное количество документальных материалов, то всё можно воссоздать. Как минимум элементы, которые были включены в предмет охраны. Подрядчик должен был произвести полную фотофиксацию на момент, когда он получил здание для работы.
Насколько мне известно, нынешний собственник планировал приспособить особняк Миллера к современному использованию. И практика нынешняя такова, что он при этом обязан сохранить только предмет охраны, а все остальное — не обязательно. Поэтому сейчас у него достаточно широкое поле возможностей, и восстановление из руин теперь будет предполагать приспособление к современному использованию и создание новых планировок.
К сожалению, со временем требования КГИОП к собственникам сокращаются. Здание-памятники реконструируют таким образом, что там подлинных деталей вообще не остается. И КГИОП с этим соглашается. Знаю, что некоторым собственникам с огромным трудом удается или не удается согласовать какой-то проем в стене. А другим легко превратить подлинный памятник в абсолютно что-то противоположное и реконструировать его практически до неузнаваемости. Здесь, я думаю, индивидуальный подход у комитета. Можно только догадываться о причинах.
Фото обложки: «Бумага»
